From ArtWiki

Не нами замечено, и не нам это по силам изменить: когда из жизни уходит художник, поэт, музыкант -- отношение к нему у живых меняется. Вступает в силу иной какой-то счет, иная точка отсчета. Может быть, перед лицом вечности человеку прощаются его земные недостатки и грехи, может быть, его вина воспринимается как его беда… А может, просто более щадящим становится суд людской.

Иркутский живописец и график Валерий Мошкин умер 14 января. На 40-й день в Доме художника откроется однодневная выставка памяти художника. Выставки его, и более продолжительные, наверняка еще будут, но сейчас -- эта, внеочередная. В живую очередность вторгся тот самый, иной отсчет.

И конечно, в эти дни все вокруг, кто хоть как-то причастен к миру искусства в Иркутске, кто так или иначе был знакомс Мошкиным и знает его творчество, -- все вокруг то и дело говорят о нем.

Но, думаю, интересны не столько разные досужие разговоры, сколько оценка его людьми понимающими и знающими. К таким я и обратилась со своими вопросами. В первую очередь -- к иркутскому искусствоведу Тамаре Драница.

-- Тамара Григорьевна, самая ходовая фраза, которую я слышу о Мошкине в последнее время, -- это «иркутский Дали». Ну Дали не Дали… по-моему, просматриваются и другие аналогии, говорящие о его внедренности в мировую культуру, но при этом он остается достаточно своеобразным художником… Мне бы хотелось, чтобы вы поделились размышлениями о его творческой индивидуальности.

-- По крайней мере для меня это не Дали. Дали -- сюрреалист… Здесь -- другое. Когда мы работали над его каталогом -- небольшой каталог вышел несколько лет назад, -- я обложилась книгами философов-экзистенциалистов: Кафка,Камю, Кьеркегор, Ясперс… И наверное, кое-что поняла -- по крайней мере, завершалась моя большая статья цитатой из Карла Ясперса, где была главная мысль: «Извлечь красоту из тотального безобразия мира». Поэтому, когда смотришь даже на Валериных монстров, особенно графических, они вызывают не чувство ужаса, а чувство сожаления, чего-то болезненного, несчастного -- они будто взывают к жалости, невзирая на свою патологию. Мне кажется, через отрицание зла он как бы призывает к добру. К тому же он не только этих монстров писал -- у него ведь есть прекрасная живопись, прямые отголоски возрожденческой классики, может быть, даже что-то от Дюрера. По своей структуре он был художник жестковатый, рациональный, в отличие от своего друга созерцателя Сергея Коренева или взрывного, импульсивного Саши Шпирко. Теперь всех их уже нет…

Во всяком случае, я его искусство считаю экзистенциальным и вижу, что его волновали вечные проблемы нашей жизни, то есть бытия человека во всей совокупности его проявлений -- природных, физиологических и так далее.

У него, к примеру, есть цикл, который я бы назвала «Образ судьбы». Одна из его композиций этого цикла так и называлась -- «Встреча с Судьбой». Он также анализирует себя -- у него был замечательный автопортрет. Он как бы искал свою корневую систему. И в этом у него что-то от Дюрера. Потом он углубляется дальше, в эпоху Чингисхана; иногда шутя, иногда серьезно он говорил, что знает, где находится его могила, утверждал, что он -- его потомок… И докопался до очень глубинных слоев, где предки, далекие пращуры, степь…

Кроме того, из графиков он один, кто у нас в Иркутске резал на меди. И один из немногих в России. Гравюра на меди -- это классический вид гравюры, чрезвычайно трудоемкий и требующий абсолютно твердой и знающей профессиональной руки. А Валера этим занимался.

Мне кажется, эта мошкинская всеохватность была рискованной для художника. Он не сосредоточивался на какой-то одной теме -- скажем, «Моя жизнь в искусстве» или «Я и Дюрер», ведь перекличка с Дюрером была очень мощной.

Поэтому ярлыки типа «потомок Дали», «сны подсознания», «театр абсурда» и т.п. -- это не для него. Потому что в его абсурде была совершенно логическая, читаемая картина собственной жизни и окружающего мира. Вот примерно в таком контексте я Валеру и понимала. И он был со мной согласен. А с другой стороны, вырываясь из этой паутины монстров, подсознания, негативных эмоций, он писал ангелов!

-- Я отлично это помню -- каким жизнеутверждающим он иногда был!

-- И поэтому цитата из Ясперса лучше всего подходит к творчеству Валеры. Иногда -- утверждение красоты через безобразное, а иногда -- изображение самой этой красоты. Как мне кажется, его творческий размах был слишком велик и, наверное, непосилен для одной творческой натуры. При этом он, несмотря на свою некоторую богемность, жил отшельником. Он часто был один, и вообще-то, в отличие от большинства своих друзей, Мошкин, по большому счету, наиболее одинокая фигура.

-- Не хочу никого обидеть, но друзей у мертвых сразу становится больше, чем у живых…

-- Если говорить о друзьях, то, по крайней мере, знал его и хорошо к нему относился Виталий Диксон; теперь уже тоже покойный Толя Кобенков; хорошо знал его Сергей Григорьев; Володя Димов в последнее время шефствовал над ним -- это человек достаточно образованный и умный. А я помню Валеру и его друзей еще совсем молодыми…

Рассказывает хранитель музея Ирина Буханцова:

-- Когда в выставочном зале у нас работала выставка графики ХХ--ХХI века, Валера Мошкин несколько раз приходил сюда по нашей просьбе и проводил мастер-классы с молодыми ребятами -- студентами, школьниками. Он был точен, приходил вовремя, и дети слушали его раскрыв рты. Печатный станок у нас стоял внизу -- специально, чтобы показывать посетителям, как работает художник-график на станке. Он объяснял,рассказывал, делал оттиски… Он вообще был интересным собеседником; интересовался музыкой, живописью, состоянием культуры и обо всем имел свое суждение.

-- Эти трое ребят -- Коренев, Шпирко, Мошкин -- приходили к нам в музей, как в родной дом, -- подхватывает Тамара Драница. -- Это та когорта людей, которые приходили в музей постоянно, бывали на всех выставках, следили за всем новым и интересным. В отличие от нынешнего поколения… -- добавляет она.

-- Некоторые литературные реминисценции тоже можно проследить по его работам, в том числе по графике? -- спрашиваю я.

-- Мир его настолько сложен и насыщен, что там можно увидеть при желании многое -- отголоски, влияние, параллели. Об этом лучше всего было бы говорить с ним самим… После него остались работы -- помню, в ходе областной выставки все искусствоведы останавливались и объясняли посетителям особенности портретной живописи именно по Валериному портрету. Это был профильный женский портрет… Девушка-испанка, если я не ошибаюсь…

…Испанка? Не та ли это его знакомая, с которой его связывали романтические отношения? Я слышала эту историю не раз: одна иркутянка, знакомая Валерия Мошкина, уехала в Испанию, но в Иркутск прилетала в гости. Кем она была для него -- музой, возлюбленной, подругой? Не нам судить, но важно, что она была, и он берег эти отношения и говорил о ней нежно и светло…

Но вот другой собеседник, писатель Виталий Диксон, -- о Мошкине:

-- В некоторых публикациях его частенько называют «наш сибирский Дали». Не согласен с этим! Дали -- воплощение экстравагантности, эпатажа и трезвого коммерческого расчета. У Мошкина -- все всерьез, даже на пьяную голову. Все у него, Мошкина, было всерьез.

Мы были знакомы с ним и раньше, но особенно сблизились на моей книжке «Пятый туз» -- он иллюстрировал ее, потом еще сборник рассказов, который так и не был издан.

В 2005 году он подарил мне на день рождения свою работу, пастель -- «Любитель коктейлей». Здесь его рука узнаваема -- изображен человек, у которого одна половинка мозга зеленая, вторая -- красная… И весь он какой-то разноцветный. Краски, казалось, веселенькие, а приглядишься -- жутко…

Есть у меня и небольшие по формату черно-белые его работы, которые нигде не публиковались.

Для творчества и особенно для образа жизни Мошкина характерно тяготение к необъяснимым с обыденной точки зрения вещам и явлениям. Так выражались потребности его творческого воображения, его художнической фантазии, так он пытался разгадать многочисленные тайны бытия. Это было похоже на цепную реакцию: одна его фантазия цеплялась за другую. Например, он всерьез верил, что на даче у него находится могила Чингисхана.

Однажды Валера написал его портрет в дорогом шелковом халате. Вечером написал, а утром, по его рассказам, смотрит -- халата на портрете нет. Халат валялся рядом со станком, на котором просыхала работа! Я не поверил, а он посмотрел так с укоризной, будто разгадку случившегося знает, но мне объяснить не может. Будто бы ему предстояло растолковать закон высшей математики человеку, не знающему правил арифметики.

Он любил вертеть в руках маленький хрустальный шарик с моего стола, разглядывать его, говорить о нем, видя в этом некий мистический смысл. Такими шариками якобы пользовались гипнотизеры и ясновидящие…

Он коллекционировал стремена, которые тоже наделял мистическим значением. А несколько раньше собирал печные дверцы -- красивые и простые, литые, чугунные. Я думаю, он видел в них не столько творение ремесленника, сколько вход в другой, пограничный мир. С одной стороны -- реальность, а что -- по ту сторону реальности?

Что он думал, этого никто уже не узнает, и все же развитая фантазия и наблюдательность помогут зрителю проникнуть в мир художника, хотя это все равно сложно. Он не из тех, кто выворачивал себя наизнанку. Может, какие-то его образы подобны химерам? Он преследовал их, а они -- его… Они были так же реальны, как реальны зеленые чертики или как те мертвые души, что преследовали Гоголя.

Он верил в память вещей: кусочек кремния, как он считал,запечатлел в себе зрительные образы, речь с первобытных еще времен. «Природа все запоминает!» -- считал он.

То, что солнце может быть зеленым, не вызывало у него никаких сомнений; другое дело -- каким должен быть человек, чтобы увидеть солнце именно зеленым? Вот вопрос.

Одним из пристрастий Валеры Мошкина была расшифровка знаков и символов. Свастику, например, он расшифровывал так: четыре буквы Г -- это «Гоголь, Гофман, Гоцци и Гауф». То есть -- один писатель-мистик и три -- сказочника…

Завершая этот разговор, я благодарю своих собеседников, отдавая себе отчет, что от полного понимания Валерия Мошкина я все так же далека. И все же…